Евгений Кропивницкий. Избранное: 736 стихотворений + другие материалы. – М., Культурный слой, 2004. – 672 с. илл. ISBN 5-98583-002-0 Интересно, какова все-таки цель литературного авангарда: топить литературных классиков, сбрасывая их с корабля современности, или все-таки спасать? Видимо, каждые тридцать лет тактика меняется. Вот, к слову, и парадоксальный пример. Поэта и художника Евгения Кропивницкого принято считать самым настоящим авангардистом: глава "Лианозовской группы", он воспитал таких поэтов, как Генрих Сапгир и Всеволод Некрасов. Это его книжечки печатал и переплетал молодой Лимонов, это его учеником был художник Оскар Рабин, это к нему, как к гуру, ездила в бараки Долгопрудной московская богема.

  

  

Но "отец нон-конформизма", сформировавший целое поколение совершенно новой поэзии, не только терпеть не мог авангард (по воспоминаниям Холина – не признавал даже Хлебникова и Цветаеву), но и был совершенно традиционным поэтом, в духе Сологуба и Тютчева, и со всей бесхитростностью об этом писал: "Мне мил сугубо облик Фета / С его прозрачностью. О, Фет! /Вот настоящий дух поэта, - /Фет – исключительный поэт!" Кроме того, он в свое время работал конторщиком и долго преподавал рисование в изостудии Дома пионеров.

Кто знает, не эти ли качества его поэзии и биографии стали причиной долгого забвения? Поэтом, которого никогда никто не издаст, Кропивницкий оставался всю свою жизнь. Ничего, кроме пары тонких тамиздатовских книжонок, в которые не вошла и третья часть его стихов. Сейчас, когда прошло 25 лет после его смерти, сборник "Избранное. 736 стихотворений + другие материалы" стал первой публикацией в России. Видимо, единственной.

У его учеников дела шли совсем по-другому. Сапгир издан почти весь; несколько лет назад появился двухтомник Холина – стихи и проза; пусть небольшим тиражом, но вышла книга Вс. Некрасова "Живу-вижу", где есть и стихи последних лет. А что уж и говорить о Лимонове..

Вряд ли можно сказать, что ученики превзошли своего чудаковатого учителя и в отличие от него, сделались известными поэтами. Евгений Кропивницкий был человеком последовательным и понимал, что писать стихи или картины невозможно, если не делать это для себя. Поэтому из всей "Лианозовской группы" он один остался абсолютным маргиналом, подчеркивающим свое дилетантство и наивный подход к творчеству. Считая, что "зашифрованность в стихах напоминает воровской жаргон", Кропивницкий писал в самом деле предельно ясно и даже слишком буквально, а предмет описания избирал самый бытовой. Вот, например, начало стихотворения, написанного в 1945 году.

"Сколько сделано бутылок на земле!
Разных форм бутылки эти на земле.
Есть бутылки темно-синого стекла,
Множество бутылок на земле".

Или "Всё нужно всем, всё нужно всем: Калоши, брюки нужны всем; Подвязки, юбки и носки, Кровати, лампы нужны всем. И чай, и сахара куски, И керосин – всё нужно всем. И так до гробовой доски –Всё нужно всем, всё нужно всем."

Нет ничего удивительного в том, что именно такая поэзия стала источником мизантропского дара Игоря Холина или безупречного минимализма Вс. Некрасова. Сам Евгений Леонидович объяснял задачи искусства очень просто: "считаю, что писать глупые стихи, рисовать дурацкие картины, сочинять идиотскую музыку не следует, т.к. это подло и мерзопакостно". Вероятно, поэтому он был исключен из МОСХа (хотя в 1911 г. закончил Строгановское училище) и так и не достиг славы Фалька. Зато он был совершенно свободен не только в выборе поэтической формы, но и в путях наставления молодого поколения. Авторитет Кропивницкого среди "лианозовцев" был так велик, что нон-конформисты с большим интересом изучали стихи знакомых ему Филарета Чернова, Арсения Альвинга и Юрия Верховского.

Книга "736 стихотворений + другие материалы" – издание действительно уникальное, потому что разрушает сразу два распространенных мифа: представление о Кропивницком как о незначительном, небольшом поэте и общую картину советского искусства начала 1950-х годов. Равнодушные бытовые миниатюры Кропивницкого вроде "Строил крематорий – Копал. Строгал. В этот крематорий, Как помер – попал.. Опустили в люк И каюк" по лаконичности и бедности языка напоминают то, что называют "кухонным поп-артом" – раннее направление советского нон-конформизма. Внимание к житейским мелочам и "дну" жизни в сочетании с классичным слогом ("как бы некая наивность и прямота показа"), отчасти объясняет, как Кропивницкий с его ироническим отношением к современной ему живописи создал ей настолько емкий аналог в литературе.

"В моих стихах, - писал Кропивницкий, - нет никакой выдумки, никакой игры в поэзию. Высокопарности здесь тоже нет. нет тут и шарадности стиля, а также крикливости и заумности. Я старался находить нужные слова, чтобы выразить свои ощущения, восприятия и переживанья. Почти каждое стихотворение длительно отделывалось и перерабатывалось – иногда по 10 раз".

Надо сказать, что несмотря на опоздание в тридцать лет, сборник Кропивницкого вышел очень ко времени. Сугроб советского официального искусства, конечно, будет таять еще долго. Но общие очертания того, что под ним находилось, уже проглядывают, и стоит надеяться, что лет через десять удастся наконец получить реальную картину состояния живописи и литературы от 40-х до 80-х. Пока что благодарить за составление и комментарии к "736 стихотворениям" стоит не каких-нибудь филологов и литературоведов, а поэта Ивана Ахметьева. В конце концов, восстановление справедливости всегда мало кого занимало.